08 · Новый мир 2035

Пять лет господин Лю собирал картографические данные руками. Сидел за экраном, сводил координаты, размечал слои — кропотливая работа, из тех, что не видна, пока её кто-то делает. В начале 2024-го его компания купила ИИ-систему, которая делала то же самое сама. Отдел Лю распустили. Его вызвали в кадры и уволили с формулировкой «существенное изменение объективных обстоятельств» — китайский юридический оборот для форс-мажора, для землетрясения, для того, в чём никто не виноват.

Лю пошёл в арбитраж. И выиграл.

Логика суда стоит того, чтобы её перечитать медленно. Внедрить ИИ — это управляемое бизнес-решение, а не стихия. Работодатель сам выбрал автоматизацию и не вправе перекладывать риск этого выбора на работника, объявив его уволенным по форс-мажору. Бюро по труду Пекина включило дело Лю в подборку образцовых дел как прецедент для других судов (Beijing HR Bureau, декабрь 2025) [E]. Несколько месяцев спустя суд Ханчжоу взыскал с техкомпании 260 000 юаней за увольнение QA-супервайзера по фамилии Чжоу, чью работу забрала самооценивающаяся модель (Hangzhou Intermediate People's Court, апрель 2026) [E].

Сцена, с которой открывалась книга, прокрутилась до уровня государства. Мастер, чьё знание уходит вместе с ним. Только теперь не одна компания решает, что делать с уходящей компетенцией, — государство строит правовую машину, запрещающую совершить ту самую ошибку Klarna: уволить людей ради автоматизации, а через год звать их обратно (ch06). Пролог обещал провести одну мысль вверх по четырём этажам: человек у пульта, компания, общество и государство, роли. Семь глав отработали человека и компанию. Эта глава поднимается на третий этаж — общество и государство. Процесс, который я описывал как дисциплину для основателя из трёх человек, оказывается, имеет ещё два этажа выше. Государственный и цивилизационный.

Здесь моя граница, чтобы я не выдавал догадку за факт. Всё, что в этой главе про 2030 и 2035, помечено [H] или [I] и привязано к сегодняшнему сигналу. Я ставлю на передний край и называю ставку ставкой.

Кто владеет субстратом

Записанный навык из ch03 — программа, которая работает сама, — не висит в воздухе. Она запускается на чьём-то железе, обученном на чьих-то чипах, питаемом чьим-то электричеством. Двигайся сверху вниз по этой цепочке, и под тобой открывается то, что я называю пирамидой концентрации — шесть этажей, каждый из которых берёт свою плату с того, кто выше.

Снизу энергия. Microsoft, Amazon, Google в 2024–2025 годах законтрактовали атомные станции, включая малые модульные реакторы, потому что обычной сети не хватает (доклад политэкономии 2025–2035) [E]. Над энергией оборудование: нидерландская компания ASML, которая монопольно производит машины для печати ультратонких чипов — без неё не делается ни один передовой процессор. Следующий этаж — тайваньская TSMC, фактически единственная фабрика, которая умеет делать самые сложные чипы на планете. Выше — NVIDIA с долей свыше 80% рынка ИИ-ускорителей [E]. Над ней — крупнейшие облачные платформы: Microsoft, Alphabet, Amazon, Meta, Oracle, сдающие вычисления в аренду. Потом передовые лаборатории: OpenAI, Anthropic, Google DeepMind. И только на самом верху — приложения и артефакты (то, что я называю записанным навыком), компания из трёх человек, написавшая свою программу.

Посчитайте этажи. Ваш артефакт стоит на шести чужих. Каждый берёт свою маржу, и почти на каждом — монополия или тесная олигополия. Это то, что я называю рентой на вычисления: за каждый запуск вашей программы вы платите тому, кто владеет серверами и оборудованием под ней. Независимая компания, которая живёт артефактами, — вассал, платящий наверх за каждый «думательный» цикл машины. Янис Варуфакис называет это техно-феодализмом: облачный капитал собирает облачную ренту (Varoufakis, Technofeudalism, 2024) [I, атрибуция]. Даже за вычетом его марксистской рамки суть остаётся прежней. Настоящий вопрос про владение артефактом из ch05 — кто может выключить компании рубильник.

Посмотрим, кто стоит на первом этаже — в реальных деньгах. Совокупное состояние примерно десятка семей, владеющих этим субстратом, оценивают в 5–10 трлн долларов на 2026 год, с проекцией до 30–50 трлн к 2035-му (доклад политэкономии 2025–2035) [H]. Это выше концентрации богатства Позолоченного века, выше нефтяных магнатов конца XIX столетия. Рокфеллер на пике контролировал нефть — товар, который всё-таки добывали и возили тысячи рабочих рук. Здесь на верхнем этаже сидит горстка людей, владеющих платформой, на которой исполняется всё остальное, и каждый ваш запрос к модели капает им ренту. Деньги в эту трубу льются с ускорением: расходы крупнейших облачных платформ на инфраструктуру уже под триллион в год (числа в ch04) — это капитал, замещающий зарплаты. Та же физика ценности, видимая уже на уровне национальных счетов.

У этой трубы есть точка отказа с именем собственным. Тайвань. TSMC к 2025 году съедала около 12,5% энергосети острова и свыше 200 000 тонн сверхчистой воды в день (TechInsights / Bismarck Brief, 2026) [E]. Большинство передовых чипов планеты делается в радиусе нескольких десятков километров — на острове, который Китай считает своим. Морская блокада Тайваньского пролива обрушит верхушку всей этой конструкции быстрее любого регулятора и любого технического предела. Весь оптимистичный сценарий экономики, живущей артефактами, держится на геополитической ставке, о которой инженеры в стартапах обычно не думают.

Энергия — вторая такая ставка, и она перекраивает карту тех, кто выигрывает. ИИ-индустрия США в 2026-м потребляет примерно столько же электричества, сколько средняя европейская страна целиком (доклад политэкономии 2025–2035) [I]. Появляется третий центр вычислений — Залив: проект Stargate, где сошлись ОАЭ, OpenAI и SoftBank [E]. И появляются неожиданные получатели ренты: Норвегия, Исландия, Финляндия, Швеция сдают дешёвое охлаждение и дешёвый ток под дата-центры [E]. Северная страна с гидроэлектростанцией и холодным климатом вдруг оказывается владельцем нижнего этажа этой пирамиды — не написав ни строчки кода. Восьмой слой общества — это не люди, это страны, торгующие своей физикой.

Китай это понимает и строит параллельную цепочку. Директива SASAC «Документ № 79» (сентябрь 2022) предписывает госкомпаниям и ведомствам достичь 100% локализации ИТ-стека к 2027 году под рамкой Xinchuang, 信创 [E]. Доля американской компании HPE на китайском рынке упала с 14,1% в 2018-м до 4% в 2023-м [E]. Снизу доверху своё: SMIC на фабриках, Huawei Ascend на ускорителях, Qwen и DeepSeek на моделях. По моей оценке, Китай может выйти на ~60% вычислительной мощности США в ИИ к 2030 году — хотя сейчас разрыв шире (на конец 2025-го у США кратный перевес в установленных ИИ-ускорителях) [I]. Получаются две суверенные пирамиды. Западная сдаёт в аренду вычислительные мощности частных провайдеров. Китайская держит государственный контроль над всей цепочкой — ценой риска технологической изоляции под чиповым эмбарго.

Россия в этой картине вне пирамиды. Сбер GigaChat, Яндекс YandexGPT, T-Bank AI работают как приложения, но под ними нет своего фундамента: ни передовых фабрик, ни машин для печати сложных чипов, ни своих ускорителей (доклад политэкономии 2025–2035) [E/I]. Страна, не владеющая ни одним из шести нижних этажей, платит ренту наверх и входит в стек на правах арендатора.

Страна как нижний слой

Концентрацию я до сих пор рассматривал внутри богатых экономик. Но самый резкий вариант этого сдвига виден на уровне целых стран, которые работают нижним слоем чужой когнитивной фабрики. Здесь история становится осязаемой.

Представьте оператора манильского колл-центра — таких в стране почти два миллиона, и за этой фигурой стоит весь слой сразу. В семь утра он садится к экрану и принимает обращения западной компании из другого полушария: вопрос по счёту, возврат товара, сброшенный пароль. Именно те задачи первого уровня, которые автоматизируются раньше всего. Филиппинская индустрия колл-центров и аутсорса даёт около 8% ВВП и держит примерно 1,97 млн рабочих мест в 2026 году (IBPAP, 2026) [E]. МВФ в отчёте 2026 года оценил, что около трети рабочих мест на Филиппинах сильно подвержены влиянию ИИ, а аутсорсинговые колл-центры стоят в группе наибольшего риска (IMF, SDN/2026/001) [E].

Индустрия реагирует как компания из ch06, в отличие от Klarna. Отраслевая ассоциация IBPAP вкладывает порядка 25 млн долларов в год в переобучение и целит выше — в аналитику и управление, прочь от голосового сервиса (IBPAP, 2026) [E]. Но если автоматизация нижнего сегмента ускорится, Филиппины могут потерять 200–500 тысяч рабочих мест за пять лет (доклад политэкономии 2025–2035) [H]. Для страны, где этот сектор главный источник валюты, это удар по основанию экономики, а не перестановка мебели в офисе.

Индия даёт второй, более резкий сигнал. Крупнейшие индийские ИТ-компании — TCS, Infosys, Wipro — за первые девять месяцев финансового 2026 года добавили семнадцать чистых сотрудников. Буквально семнадцать — против тысяч годом раньше (NASSCOM, Strategic Review 2026) [E]. Сектор при этом растёт: около 315 млрд долларов выручки и порядка 6 млн занятых, но число людей больше не растёт вместе с выручкой [E*]. Та же бухгалтерия перетекания из ch07, только видимая на уровне нации: модель экспорта начинающих программистов и аутсорса для западных компаний экономически уязвима именно потому, что автоматизация съедает задачи первого уровня. У Индии есть запас прочности — крупный внутренний рынок и свои ИИ-инициативы. У Филиппин он тоньше.

Так замыкается дуга нижнего этажа: Тайвань держит физическое горло всей пирамиды, Филиппины и Индия продают на ней умственный труд. Внутри богатой экономики этот сдвиг перераспределяет доход между слоями. Между экономиками он перераспределяет его между странами. Добавленная стоимость, которая текла в Манилу и Бангалор как зарплата за умственный труд, схлопывается в маржу владельца программы на верхнем этаже — а тот сидит в другом полушарии. И вот что делает эту конфигурацию особенно жёсткой: у страны-экспортёра труда нет рычагов воздействия на чужие серверы и оборудование. Она не регулирует инфраструктуру, на которой запустилась заменившая её программа. Единственный её ход — переехать выше по цепочке стоимости быстрее, чем автоматизируется её нижний слой. Филиппинский бюджет на переобучение против скорости автоматизации — вот и вся гонка, исход которой решит, попадут ли эти страны в инклюзивную ветку или в феодальную.

Кто будет покупать

Самый неудобный вопрос, на который у книги до этой главы не было ответа. Если каждая компания становится парком программ-исполнителей, а стоимость их работы падает до цены аренды у облачной платформы (ch04), кто платит зарплаты, на которые покупают продукт этих компаний?

Этот вопрос заново поставил Дарон Аджемоглу, нобелевский лауреат 2024 года и центр скептической школы. В подкасте MIT Sloan в феврале 2026-го он сформулировал парадокс одной фразой: маржа растёт, а производительность — нет (Acemoglu, MIT Sloan Management Review Podcast, февраль 2026) [E, атрибуция]. Его оценка суммарного эффекта ИИ на совокупную производительность экономики — не более 0,07 процентного пункта в год, прирост ВВП 1,1–1,6% за десятилетие (Acemoglu, NBER w32487, май 2024) [E]. Он называет это «посредственной технологией», so-so technology: режет издержки на труд, но почти ничего не добавляет к общему выпуску.

У этого парадокса есть исторический двойник. Парадокс Солоу, конец 1980-х: «компьютеры видны повсюду, кроме статистики производительности». Компьютеры были на каждом рабочем месте, а рост производительности в США не ускорялся. Совокупная производительность США в 2024–25 годах держится в диапазоне 0,5–1,0% (доклад политэкономии 2025–2035) [E]. Это важно, потому что снимает с Аджемоглу ярлык луддита: технология может быть повсюду — на каждом экране, в каждом процессе — и при этом почти не двигать главный счётчик. Именно это я называю «маржа без производительности».

Если Аджемоглу прав, механика такая. Компания заменяет 40 человек на связку программ первого и второго уровня (ch05). Сорок зарплат исчезают из экономики. Маржа компании растёт. Но эти сорок человек были чьими-то покупателями. Помножьте на тысячу компаний — и спрос, на котором стоит вся конструкция, проседает. Это аргумент Кейнса из 1930-х про нехватку совокупного спроса, перенесённый в 2030-е (доклад политэкономии 2025–2035) [I, атрибуция]. Минус по балансу рабочих мест WEF, который я разбираю в ch07. Если новые места не успевают за вытесненными по покупательной способности, кризис спроса становится арифметикой.

Меня отрезвляет одно: никто не знает масштаба. Goldman Sachs обещает +7% мирового ВВП за десятилетие [E]. PwC рисует прибавку в 15,7 трлн долларов к 2030 году [E]. Аджемоглу даёт свои 1,1–1,6% за десять лет [E]. Коринек допускает десятки процентов роста в год при полной автоматизации [I] (все — доклад политэкономии 2025–2035). Один и тот же эффект, разброс на один-два порядка. Когда серьёзные экономисты расходятся в сто раз, единственная честная позиция — не верить ни одному числу как пророчеству. Поэтому дальше я держу развилку, а не прогноз.

Ответ рынка на проседающий спрос уже виден, и он тревожный. Общество подписок. Сегодня средний горожанин держит 10–15 подписок, прогноз 30–50 (доклад политэкономии 2025–2035) [H]. Варуфакис называет конечную точку cloud serfdom — облачным крепостничеством, где вы арендуете помесячный доступ у тех же хозяев с верхушки пирамиды, не владея уже ничем (Varoufakis, 2024) [I, атрибуция]. И рынки роста намекают, куда идёт спрос, когда у людей меньше работы: ИИ-компаньоны — Replika, Character.AI, Emma.love (доклад политэкономии 2025–2035) [E]. Не средства производства. Средства утешения.

Я не уверен, что Аджемоглу прав до конца. Кривая агентного горизонта, которую я разбираю в ch02, пока удваивается, и если она держится, производительность придёт. Но контр-голос надо вынести честно, без купюр. Если он прав, главный риск экономики, живущей артефактами, глубже привычной безработицы: исчезают те, кому есть что продать.

Сотрудник Palantir и медсестра

Чтобы не утонуть в абстракции, доклад по политэкономии расслаивает общество по близости к вычислениям — восемь слоёв, от владельцев инфраструктуры наверху до ИИ-прекариата внизу. Диплом тут вторичен; решает дистанция до железа. Перечень слоёв напоминает оргсхему, в нём нет жизни. Возьмём вместо этого одну сцену, в которой видна вся вертикаль сразу.

В британской больнице медсестра вносит в систему данные пациента — симптомы, давление, реакцию на препарат. Эти записи, обезличенные, уходят в платформу, на которой обучается модель риска. Через дорогу, в офисе поставщика платформы, сотрудник управляет ею под новый контракт. Он — оркестрационная элита: тонкий, непропорционально влиятельный слой людей, дирижирующих роями программ (уровень L2/L3 книги). Медсестра — поставщик данных, на которых стоит модель, и одновременно кандидат на вытеснение этой моделью. Между ними когда-то был средний менеджмент: координаторы, аналитики, супервайзеры. Теперь там синтетический слой — программы-агенты, выевшие бюрократическую середину. А под медсестрой, если её роль схлопнется, — ИИ-прекариат: бывший класс умственных работников, чьи карьерные лестницы обвалились, потому что у компании, живущей артефактами, нет механизма человеческого ученичества. Это «пропавшая ступенька» из ch07, возведённая в структурную позицию.

Тут я переношу осторожность ch07 одной фразой. Сигнал в данных по начинающим специалистам силён и согласован, но причинность к 2028 году не доказана, так что прекариат — это структурная ставка, которую ещё можно отыграть. Если канал для начинающих рвётся во всей экономике, неоткуда взять оркестрационную элиту следующего поколения [I]. Сотрудник Palantir сегодня — это вчерашний джуниор, прошедший школу, которой завтрашний джуниор может не получить.

Из этих слоёв доклад собирает шесть конфигураций общества: от «инклюзивного апгрейда», где программы усиливают широкий средний класс, до «техно-феодальной поляризации», где между хозяевами и прекариатом не остаётся середины. Какая реализуется — не предопределено. Это вопрос политики; мощность моделей здесь вторична. Аджемоглу и Джонсон в Power and Progress (2023) показывают исторически: выгода от технологии достаётся обществу как результат политической борьбы, а распределяется она сама собой крайне редко [E, атрибуция]. Печатный станок, паровая машина, электричество — каждое сначала концентрировало власть, и только потом, после конфликта, выгода распределялась шире.

Четыре сценария 2030/2035

Это развилка, и она ещё открыта. Доклад даёт четыре именованных сценария с вероятностями и числовыми порогами — такими, что каждый можно проверить фактами. Держу их как ставки.

Инклюзивный апгрейд, около 30% [H]. Автоматизация усиливает широкий слой профессионалов, производительность догоняет вложения в инфраструктуру, спрос держится через новые роли. Сигнал: в балансе WEF («Four Futures for Jobs», 2030) создаётся 170 млн новых мест против 92 млн вытесненных [E]. Порог: молодёжная безработица остаётся ниже корпоративно-концентрационной планки, доля труда в доходе США не проваливается за 55%. В этой ветке то, что я весь текст описывал внутри одной компании, разворачивается на масштабе целого общества: программы забирают рутину, а люди остаются внутри и поднимаются на работу, которую машине пока не отдать.

Поляризованный переход, около 40%, самый вероятный [H]. Середина выедается. Оркестрационная элита богатеет, прекариат расширяется. Числовой порог: молодёжная безработица 15–25%, доля труда в доходе США сползает с 58% к 50% (доклад политэкономии 2025–2035) [H]. Сигнал уже в данных: Brynjolfsson двумя разными методами фиксирует обвал занятости у молодых. По данным ADP о платёжных ведомостях — порядка −6 п.п. у 22–25-летних; при внутрифирменном сравнении должностей — до −16 п.п., тогда как старшие держатся (Stanford Digital Economy Lab, «Canaries in the Coal Mine», март 2026) [E]. Это поляризация рынка труда по Дэвиду Аутору: технологии съедают середину, теперь в умственных профессиях [I, атрибуция].

И тут мне придётся показать свою ставку, а не прятаться за вероятностями доклада. Я думаю, поляризация — самый вероятный исход не потому, что технология этого хочет, а потому что политика медленнее технологии. Артефакт внедряется за квартал. Закон, перераспределяющий выгоду от него, пишется годами и приходит уже после кризиса, задним числом. Дело Лю — реакция на уже свершившееся; превентивным барьером оно не было. Между внедрением и регулированием всегда есть зазор, и в этом зазоре середина успевает обвалиться. Я бы рад ошибиться в эту ставку.

Техно-феодальная концентрация, около 20% [H]. Маржа без производительности, рента собирается на верхушке пирамиды, спрос проседает, государство не успевает перераспределить. Порог жёстче: доля труда в доходе уходит к 45%, общая безработица 8–12%, а в технологических хабах 15–20% (доклад политэкономии 2025–2035) [H]. Сигнал: парадокс Аджемоглу — триллионный объём инвестиций в инфраструктуру (ch04) при приросте производительности около 0,07 п.п. [E/I]. Здесь всё, на что я делал ставку, выворачивается наизнанку. Записанный навык никуда не делся и работает дальше — только принадлежит он уже не эксперту, а хозяину пирамиды, а самого эксперта рядом с ним просто нет.

Срыв или плато, около 10% [H]. Стена данных — исчерпание качественного текста к ~2028, энергетический потолок или потеря доверия после серьёзного сбоя программы в критической ситуации. Переход тормозит раньше всех сценариев. Сигнал: кривая горизонта может загнуться, а доля вредоносных программ в каталогах навыков, которую ch10 разбирает как риск, уже не нулевая [E]. На дальнем конце того же спектра — теоретическая верхняя граница: Коринек в январе 2026-го описал «сингулярность типа II», математически возможный суперэкспоненциальный рост, расходящийся за конечное время [I]. Держу её в уме как именованный полюс — крайнюю отметку на шкале, ничего более.

Вероятности в сумме около 100%, но реальность смешает ветки. Исход определит не способность моделей — она будет у всех, — а то, какой слой окажется связывающим ограничением: управление, спрос, рента или физика.

Что делать обществу

До сих пор глава была диагнозом. Но из той же пирамиды концентрации торчат рычаги — они лежат на столе у регулятора, утопии здесь нет. Доклад по политэкономии называет три, и борьба за то, какая из шести конфигураций застынет к 2035-му, ведётся именно ими.

Первый рычаг — право на переносимость когнитивного профиля, Cognitive Portability Right. Норма по образцу европейского права на перенос своих данных: задания моделям, надстройки и программы-агенты, которые специалист собрал под свой труд, остаются его собственностью и уходят с ним при смене работодателя (доклад политэкономии 2025–2035) [I]. Сегодня дефолт обратный — доктрина служебного произведения отписывает артефакт компании. Спор Лю — это спор именно об этом дефолте: кому принадлежит компетенция, ушедшая в код. Сделайте профиль переносимым — оркестрационная элита перестаёт быть заложником одного работодателя, а вытесненный специалист уносит с собой капитал, оставаясь при своём.

Второй рычаг — открытый протокол подключения как антимонопольный стандарт. Открытый протокол Anthropic MCP отделяет слой инструментов и данных компании от мозгов модели. Государственная поддержка такого стандарта мешает крупной платформе замкнуть всю экосистему на себя (доклад политэкономии 2025–2035) [I]. Тот же стандарт, чью безопасность ch10 разбирает как риск, на уровне суверена работает как рычаг против привязки к одному поставщику: пока интерфейс открыт, артефакт можно унести к другому провайдеру и рубильник перестаёт быть в одних руках.

Третий рычаг — налог на вычисления. Идея простая: чем сильнее компания роняет долю фонда оплаты труда ради автоматизации, тем выше ставка налога на закупаемые ею вычислительные мощности, а собранное идёт на трансферты и переподготовку.¹ Пока это проект механизма, а не действующий закон — но именно такие проекты решают, какая ветка застынет.

За этими тремя рычагами стоит вопрос, который рано или поздно зададут вслух: если спрос проседает оттого, что зарплаты исчезают, чем замещать покупателя? Доклад выкладывает меню вариантов, и я даю его честно, потому что готового рецепта здесь нет ни у кого. Безусловный базовый доход — идею двигает Сэм Альтман с 2017 года, за ней уже есть эксперименты: Финляндия 2017–18, Stockton в Калифорнии 2019–20, GiveDirectly в Кении [E]. Гарантированная занятость — государство как работодатель последней инстанции. Налог на ИИ-капитал продвигает Стиглиц; и, что показательнее, прогрессивный налог на ИИ предлагает сам Дарио Амодеи, глава Anthropic — человек с верхнего этажа пирамиды (Amodei, январь 2026) [E]. И расширение госуслуг по северо-европейскому образцу. Какой из ответов сработает — открытый вопрос. Но заметьте: каждый из них политический, ни один не технический. Спрос не чинится лучшей моделью.

Все три рычага, по сути, защищают на уровне общества именно то, что на уровне человека эпилог назовёт несублимируемым 1%: переносимость профиля оставляет за специалистом его суждение как капитал, открытый стандарт оставляет ему право унести артефакт к другому провайдеру, налог на вычисления удерживает достоинство вытесненного оператора от падения в прекариат. Сохранить у человека способность усомниться, взять управление и нести ответственность — именно это три рычага пытаются вписать в закон.

Пять индикаторов, которые скажут правду раньше прогнозов

Прогноз без фальсификатора — проповедь. Вот пять метрик, которые любой читатель может проверить сам в 2027–2030 годах.

Доля труда в доходе, labor share. Коринек и Су моделируют падение до 30–40% при гонке автоматизации и накопления капитала (Korinek & Suh, NBER w32255, март 2024) [I, атрибуция]. Если падает быстро — поляризация или феодализм; держится — инклюзивный апгрейд.

Занятость молодёжи (Eurostat, ADP). Тонкий конец клина. Если разрыв между начинающими и опытными из ch07 расширяется по всей экономике, пропавшая ступенька стала структурной.

Совокупная производительность — прямой тест Аджемоглу против кривой агентного горизонта. Не растёт при триллионных инвестициях в инфраструктуру (ch04) — значит парадокс прибыли без производительности реален и это аргумент в пользу феодальной ветки.

Доля прибыли в ВВП. Растущая маржа при стагнирующей производительности и падающем labor share — бухгалтерская подпись перетекания дохода от труда к владельцам вычислений.

Политические движения. Карл Поланьи предупреждал: рынок, оторвавшийся от общества, рождает контрдвижение (доклад политэкономии 2025–2035) [I, атрибуция]. Дела Лю и Чжоу в Китае, налог на ИИ-капитал у Стиглица, прогрессивный налог на ИИ у самого Амодеи. Это уже ранние симптомы — теория осталась позади.

Государство как самый трудный кейс

Китай показал и обратную сторону. Тот же суверен, который гонит автоматизацию ради «новых качественных производительных сил», строит правовую защиту от того, чтобы она обрушила занятость. В январе 2026-го Министерство труда и социальной защиты запустило систему мониторинга влияния ИИ на занятость — она отслеживает способность рынка поглотить рекордные 12,7 млн выпускников 2026 года. И стандартизировало новую профессию «специалист по применению генеративных ИИ-систем» с субсидиями на переобучение [E]. Это буквально оператор уровня L1 из ch05, узаконенный государством как карьерный путь.

Урок парадоксален. Китай — самый агрессивный в мире внедренец автоматизации и одновременно страна, где сублимация компетенции через увольнение прямо запрещена. Даже там, где у государства максимум власти просто выбросить людей и поставить на их место модель, оно этого не делает: держит работников внутри, переучивает, узаконивает им новую роль. И мотив тут не гуманизм — социальная нестабильность обходится дороже сэкономленных зарплат. Та же механика, что я весь текст описывал на уровне компании, здесь подтверждается на уровне целого государства.

Но у государства есть зеркальный риск, вытекающий из той же пирамиды концентрации. Если нервная система государства работает на платформах частных компаний — Palantir Foundry в налоговой службе США (IRS) и британской NHS, Anduril в обороне, — суверен отдаёт часть суверенитета владельцу инфраструктуры. Когда в начале 2026-го британские законодатели тихо изучали возможность разрыва контракта Palantir с NHS на 330 млн фунтов (контракт ноября 2023 года на 7 лет), инженеры предупредили: зависимость от поставщика делает выход технически парализующим [I]. Артефакт остаётся. Уходит поставщик — рушится способность государства функционировать. Это суверенная субординация, третий этаж той же ренты, что давит на компанию из трёх человек.

Что уносим

Это карта этажей маршрута.

На этаже государства видно вот что: даже самый агрессивный суверен не даёт автоматизации просто выбросить людей. Он держит экспертов внутри и поднимает их на ступень выше — но только пока соблюдает дисциплину: оставляет людям работу, переучивает, не позволяет компетенции тихо исчезнуть вместе с уволенными. И тогда трудовое право вместе с правом на интеллектуальную собственность перестаёт быть формальностью и становится несущей конструкцией всей экономики.

На этаже мировой карты у страны-экспортёра умственного труда — Филиппин, Индии — нет рычагов воздействия на чужую инфраструктуру, и единственный её ход — переехать выше по цепочке стоимости быстрее, чем автоматизируется её нижний слой.

На этаже спроса главный риск может оказаться глубже безработицы — это исчезновение покупателя, и ответ на него лежит в политике: UBI, гарантированная занятость, налог на капитал, госуслуги, ни один из которых не чинится лучшей моделью.

Этаж цивилизации сводит развилку 2035-го к двум именам. Техно-феодализм Варуфакиса, где доля труда падает к 30–40% (Korinek & Suh, NBER w32255) [I], а компания-артефакт — арендатор облачного капитала (Varoufakis, 2024) [I, атрибуция]. Или экономика суверенных артефактов, где Cognitive Portability Right, открытые протоколы подключения и дешёвый локальный запуск на открытых моделях удерживают добавленную стоимость в контуре конкретного специалиста (доклад политэкономии 2025–2035) [I]. Между ними решают три рычага, а мощность моделей вторична. И операционный суверенитет — резервирование на открытых моделях, собственная оркестрация — это трезвая страховка от ренты.

Вероятность техно-феодальной ветки я держу около 20%, и вот мой датированный фальсификатор. Если к 2030 году совокупная производительность так и не вырастет выше аджемоглувских 0,07 п.п. в год при инвестициях в инфраструктуру за 700 млрд долларов, а доля труда в доходе уйдёт ниже 50%, значит маржа течёт к владельцам субстрата без отдачи в производительность, спрос проседает, и центральный тезис книги переворачивается. Записанный навык остаётся работать, но принадлежит он хозяину пирамиды; а та история, в которую я вписался — что эксперта поднимают на ступень выше, — окажется лишь короткой остановкой по дороге в крепостничество, красивым словом для того, что на деле было просто увольнением.

Я ставлю против этого. Ставлю с открытыми глазами и смотрю на пять индикаторов. Когда у всех будет лучший ИИ и вся пирамида арендована, самое дорогое окажется самым тихим: сохранённая человеческая способность усомниться, взять управление и нести ответственность (epilogue). На уровне фирмы, государства и цивилизации её можно только беречь.

Её нельзя сублимировать.